Դեսից-դենից

..նոթատետր..

Մարդկանց միջին քաշը

leave a comment »

Մարդկանց միջին քաշը ըստ աշխարհամասերի

Աշխարհամաս Չափահաս բնակչության թիվը Միջին քաշը, կգ Նորմաից բարձր քաշ
Աֆրիկա 535 60.7 28.9% [12]
Ասիա 2,815 57.7 24.2% [12]
Եվրոպա 606 70.8 55.6% [12]
Լատինական Ամերիկա 386 67.9 57.9% [12]
Հյուսիսային Ամերիկա 263 80.7 73.9% [12]
Օկեանիա 24 74.1 63.3% [12]
Աշխարհ 4,630 62.0 34.7% [12]
Advertisements

Written by vishap

Դեկտեմբերի 26, 2017 at 08:40

Posted in travel

«Революция уже произошла, мы просто этого не видим»

leave a comment »

 

«Революция уже произошла, мы просто этого не видим»

Пётр Щедровицкий: почему российская экономика и образование не успевают за остальным миром

Александр Задорожный

4423

Liu Junxi/ZUMAPRESS/Global Look Press

Технологии и благодаря им сам мир — культура, цивилизация — меняются на глазах, и это только начало. Как бы фантастично ни звучало, ещё немного — и человек станет делить планету с роботами. Рядом с этой новой реальностью Россия, ее экономика, промышленность, образование выглядят территорией архаики, заповедником прошлого века. То, что не изменится, исчезнет с лица земли, предупреждает известный философ, методолог, член Экспертного совета при правительстве РФ, советник генерального директора госкорпорации «Росатом» Пётр Щедровицкий. Предлагаем фрагменты его лекции в стенах Уральского федерального университета.

«Это не про будущее, а про сегодняшний день»

В 1980 году американский бизнес заказал группе интеллектуалов, одним из лидеров которых был Элвин Тоффлер, работу по оценке основных технологических коридоров, которые поменяют промышленную систему. Тоффлер ответил: компьютеры, биотехнологии, новые материалы (вероятно, из космоса), новые источники энергии, возможно, использующие магнитное поле Земли (это, например, приливная энергия).

Проходит 20 лет, и европейский истеблишмент, прежде всего политический, не промышленный, задает другому визионеру, Джереми Рифкину, вопрос: мы, Европа, отстали от вызовов новой промышленной революции, как нам адаптироваться к новой ситуации? Он сказал: в первую очередь нужно заняться энергетикой, потому что она касается каждого. Если в бюджете домохозяйства или в проекте затраты на энергию превышают 10%, скорее всего, проект не будет реализован, а домохозяйство будет испытывать большие трудности.

Отсюда — пять связанных технологий. Первая — возобновляемые источники энергии. И вот в прошлом году датчане произвели на возобновляемых источниках 140% своей потребности в энергии и экспортируют её, немцы в один из воскресных дней продемонстрировали 62%, а в Чили уже полтора года энергия бесплатна: они установили столько фотовольтаических станций (преобразующих солнечную энергию в электрическую — прим. ред.), что дошли до перепроизводства.

Вторая технология — ресурсосберегающие дома и строения общественного назначения; хорошо, если с нулевым балансом, ещё лучше, если они поставляют услуги в общую сеть: одни — энергию, другие — перерабатывают мусор, очищают воду и так далее. В Европе около 200 миллионов зданий, в следующем году они завершат их оценку по сложной системе параметров, у каждого здания будет свой паспорт. Три нижних по эффективности уровня будут платить штрафы за плохое использование ресурсов, а верхние будут ежемесячно получать положительную платежку за тот ресурс, который поставляют в сеть. Третья технология — малые аккумуляторы энергии. Четвертая — электротранспорт или гибридный транспорт. И пятая — smart grid, «умные» системы диспетчирования производства, передачи и потребления энергии.

Проходит ещё 10 лет, госпожа Меркель привозит господина Путина на выставку в Ганновер и показывает «индустрию 4.0.» — производственные системы без людей. Наконец, в 2013 году американцы «сшивают» 45 разрозненных программ по адаптации промышленности к новым технологиям и создают программу создания цифровых производств. Что такое «индустрия 4.0.»? Очень простой тезис: если паровой двигатель в течение 50 лет своего доминирования в промышленности давал приблизительно 0,3% роста производительности труда в год, то новый пакет технологий, который включает в себя роботов, искусственный интеллект, машинное обучение, в следующие 50 лет будет увеличивать производительность на 1,5% ежегодно.

В ядре — три основных технологических коридора. Первый: всё в «цифре», буквально всё, каждый из нас. Со следующего года европеец, не имеющий датчика, который в онлайн-режиме снимает параметры работы организма и скоммутирован с big data (обрабатываемые с высокой скоростью базы данных огромных объемов — прим. ред.), будет платить за медицинскую страховку примерно в 1,8 раза больше. Общество больше не хочет платить за чью-то безалаберность. Если вдруг вы попали в аварию, пока вертолет везёт вас в больницу, повреждённый орган будет напечатан на 3D-принтере, поскольку электронная модель вашего организма хранится в big data. Сегодняшний двигатель самолёта, например General Electric, в момент полёта отправляет всю информацию о своём функционировании в соответствующую базу данных. Когда самолёт садится, не нужно его диагностировать с точки зрения состояния двигателей, обслуживания, ремонта — всё это уже сделано (в старом режиме эти операции занимали 75% времени обслуживания). Если двигатель решил, что ему нужно себя заменить, то в ближайшем аэропорту посадки актуализируется лицензия компании General Electric, новый двигатель печатается на 3D-принтере и ставится на самолёт. Сама компания ничего не производит, двигатели никуда не едут, нет никакой логистики, а есть обналичивание «цифровых мандатов», причём центр управления сам свяжется с 3D-принтером и передаст ему всю необходимую цифровую информацию для запуска производственного процесса. Если вы строите атомную станцию в Китае, вам не нужно везти туда внутрикорпусное оборудование: вы арендуете у южнокорейцев 3D-принтер и печатаете оборудование прямо на площадке строительства. Обычно в наших аудиториях думают, что всё это про будущее. Это не про будущее, а про сегодняшний день.

Второе — новые материалы. Мы прошли этап наноматериалов, нанопокрытий, композитных материалов. Сейчас мы находимся в стадии создания целого спектра программируемых материалов, или материалов с управляемыми свойствами, в том числе биологических. Распространенный пример — стент, который ставят в кровеносные сосуды для их расширения и укрепления. Это такая капелька, которая после того, как вы её ввели, приобретя температуру человеческого тела, расширяется до нужной формы.

Если у вас всё в «цифре» и новый материал, вы можете переходить к третьей задаче — создавать «умные» системы управления. То есть вы переносите часть функций на вещи и машины, включённые в сети принятия решений. Вы съели какой-то продукт, который лежал в холодильнике, выбросили обёртку со штрих-кодом, холодильник считал эту информацию и заказал любимый вами продукт в магазине, а дрон вам его доставил. Или возьмём современные системы безопасности. Крупный город, к примеру Лондон, — над ним летают рои дронов и сканируют толпы на улицах, что происходит в офисах, в квартирах. И один из этих дронов говорит: вижу Бен Ладена. Остальные дроны спрашивают: ты уверен? Он отвечает: уверенность — 11%, недостаточно для принятия решения. Другой дрон говорит: я в подходящем месте, сейчас подлечу поближе и сфотографирую еще раз. И точно — Бен Ладен, вероятность 65%. Другие дроны сгружают ему всю остальную информацию.

Ещё пример — беспилотные автомобили, степень готовности к масштабированию — 2-5 лет, то есть ещё немного — и они станут массовыми, в большегрузном транспорте это уже практически произошло, в области личного транспорта это будет происходить сложнее, там много нетехнических проблем. Досье горожанина: готовность к масштабированию 5-10 лет. Сейчас я работаю в «Сколково» с моногородами и объясняю им: в течение 10 лет всё, что происходит на территории вашего малого города на уровне домохозяйства, потребительского поведения каждой семьи, на уровне образования, медицины, транспорта, — всё будет в «цифре» и вы сможете работать с уже агрегированными показателями.

Подобное происходит с человечеством не в первый раз, мы, условно говоря, в 1517 году: Гуттенберг уже запустил печатный станок, уже открыли Америку и Лютер вышел на площадь. Революция уже произошла, мы просто этого не видим. Наш с вами соотечественник Николай Дмитриевич Кондратьев всё это (закономерности развития промышленных революций — прим. ред) вывел в начале XX века: сидел в Петрограде, в холодной библиотеке и писал книгу о больших циклах конъюнктуры — циклических процессах, происходящих в экономике, и о логике этих циклов. Кондратьев выдвинул три совершенно точных предположения. Первое: в основе экономических циклов лежит смена технологий. Второе: технологии не ходят поодиночке, они ходят группами и меняются сразу, как комплекс, взрывным образом, и приходит новая «платформа технологий».

Петр ЩедровицкийЯромир Романов/Znak.com

У этой «платформы технологий» есть инкубационный период, который занимает 40-60 лет. Многие вещи, которые мы используем, появились 30 — 40 — 50 лет назад. Те же фотовольтаические станции появились не вчера. Кстати, еще 10 —15 лет назад наши энергетики говорили, что атомная энергетика будет развиваться, а солнечная развиваться не будет, так как в атомной энергетике доля топливной составляющей в цене киловатт-часа минимальна. В прошлом году в мире введено 9,5 гигаватт атомных мощностей и 80 гигаватт «солнца». Потому что выбор технологии осуществляется не на основе тех или иных тактико-технических характеристик, а на основе потенциала вступления этой технологии в синергию с другими. Илон Маск сделал солнечную панель в виде черепицы — и произошел переход к интегрированным фотовольтаическим решениям. Солнечная станция — это стекло в доме, крошка, которая используется в строительных материалах, и, как мне недавно показали, две сотки покрытия со специальным составом позволяют поддерживать тепловой режим в доме на 500 метров. Всё, происходит кардинальный переход за счет того, что технологии стыкуются в комплексы и взаимно поддерживают и дополняют друг друга.

Как только «платформа технологий» сложилась, начинается второй этап — взрывного роста производительности труда на основе этих самых технологий. Он продолжается, как вывел Кондратьев, приблизительно 35 лет. При этом предыдущая структура — экономическая, селитебная, промышленная, — сформированная на старой платформе, не эволюционирует, не меняется, она исчезает.

Классический пример: в 1912 году Форд, будучи лидером рынка, производит около 40 тысяч машин. 1 декабря 1913 года запускается первый конвейер на заводе в Хайленд-парке, за первый месяц Форд делает 10 тысяч машин, за 1914 год — 250 тысяч, а к 1929 году на двух заводах — 1,5 миллиона и контролирует 75% мирового рынка. Схема, которую он внедряет — 26 синхронизированных процессов, — позволяет ему к 1923 году выйти на скорость конвейера 1 метр в секунду и на темп, когда каждые 50 секунд с конвейера сходит один автомобиль. Сегодня в полностью роботизированных цехах Toyota один автомобиль сходит с конвейера раз в 48 секунд. То есть за сто лет эта технология не поменялась и никогда не поменяется, потому что Форд выбрал на этой платформе всю доступную производительность.

Как? Когда в 1928 году к нему приезжают из молодой Советской республики и просят: дедушка Форд, помоги! — он спрашивает: а химическая, лакокрасочная промышленность у вас есть? — Нет. — А стекольная? — Нет. — А шинная? — Нет. — А вот такой сортамент металлов? — Нету. Тогда он говорит: парни, я старый человек и один раз уже сделал всё это в Соединенных Штатах, я создал и конвейер, и систему разделения труда, внутри которой этот конвейер возможен. Машина строится из деятельности, которая создаёт отдельные узлы и компоненты, вы не можете сделать миллион машин, если у вас нет 6 миллионов колес; если вы производите [всего] миллион колес, вам не нужно делать миллион машин: они будут без колес. Если производительность шинной отрасли не синхронизирована с производительностью автомобильной, у вас никогда не будет необходимой производительности на уровне автомобиля. Отдал им 30 тысяч чертежей, которые потом потеряли при перевозке из Москвы в Горький, отправил консультантов, которых потом выгнали в 1930 году, и сказал: а пока вы занимаетесь импортозамещением, я буду поставлять вам отдельные детали, которые вы ещё делать не можете. Поэтому, когда 31 октября 1931 года с завода в Горьком выезжает первый советский «форд», то он в полтора раза дороже и делается в полтора раза дольше. И так до сих пор.

Сегодня Илон Маск меняет «платформу технологии» в автомобилестроении, он говорит: мы будем собирать машину не из 2 тысяч компонентов, а из 18 модулей (это не новая история, первые опыты с модуляризацией в других отраслях относятся к 1960-м годам). Причём эти модули дают такие потребительские качества, которых не было раньше: это, например, искусственный интеллект и беспилотное управление или электромотор, который на длинном периоде эксплуатации экономит приблизительно 75% затрат на топливо, причём характеристики электромобилей всё время развиваются. Сейчас, в новой системе технологического разделения труда, одна машина сходит с конвейера за 1 минуту 50 секунд, это почти в 2,5 раза хуже, чем у Форда, но в 2020 году, говорит Маск, мы догоним Форда, в 2025-м машина будет сходить раз в 10 секунд, скорость конвейера достигнет 5 метров в секунду.

Это проект, но я дважды был в Сиэтле на «Боинге» и каждый раз наблюдал, как они делают шаги в этом направлении (имеется в виду совершенствование конвейерного производства — прим. ред.). Когда я был там в первый раз, они ставили перед собой задачу выпускать 48 Boeing-737 в месяц, то есть по одной машине каждые три четверти дня, сейчас у них задача — выпускать порядка 70 машин в месяц. Это не вопрос организации работ в цеху, он не будет работать без включения в глобальную систему разделения труда, в которой, например, японские компании изготавливают композитные материалы, а совместные японо-американские компании делают из этих материалов отдельные детали, к примеру крылья, а их специальным транспортом перевозят в Сиэтл для сборки. То есть кто-то производит этот специальный транспорт, а кто-то — машину для производства композитов. Лет 10 назад на одном подмосковном заводе я в составе большой делегации смотрел, как работает эта машина. Рядом — директор этого завода, и он говорит: представляешь, эта штука годовой план моего завода делает за 48 часов.

Итак, когда новые технические средства выходят на предел производительности, больше из них ничего выжать невозможно. Начинается спад, который длится примерно 25 лет. Итого: 60 плюс 60 — 120 лет. И это в странах-лидерах. А если добавить эффект «догоняющей» индустриализации, этот процесс может растянуться на 250-300 лет. Возьмём русскую историю и обнаружим, что, хотя наш инженер Сабакин написал книжку об «огненных машинах» (то есть паровых — прим. ред.) после поездки в Англию и личных встреч с Болтоном и Уаттом (создатели сотен паровых машин, предопределившие первую промышленную революцию, распространившуюся из Великобритании — прим. ред.) всего через пять лет после того, как паровые машины были пущены там, на наших промышленных предприятиях они появляются только через сто лет. А две паровые машины, купленные государством и поставленные на Тульском оружейном заводе в 1828 году, так и стояли неиспользуемые. Потому что производственный процесс тульских ремесленников, производивших вооружение, никак не предполагал задействование этих паровых машин.

Пример из сегодняшнего дня: у нас многими институтами развития и промышленными предприятиями накоплены 3D-принтеры, но они по разным причинам не используются. Ещё один показательный факт: российское патентное законодательство было принято в 1812 году, а к 1900 году накопленным итогом было всего 65 патентов — в том числе потому, что русские инженеры предпочитали патентовать за границей, по причине неповоротливости нашей системы, очень высокой стоимости и низкого эффекта от патентов, которые они здесь регистрировали.

Кто будет первым на этот раз? Россия будет в третий раз догонять индустриализацию, хоть тушкой, хоть чучелом. 

Но для мира такой вопрос не стоит, всегда кто-то будет первым. Неизвестно, какая из стран окажется наиболее подготовленной, чтобы на своей территории развернуть полный комплекс новой промышленной революции, есть несколько претендентов, у каждого свои плюсы и минусы. Точно так же в 1850 году вы, находясь в Англии, самой передовой и могущественной на тот момент державе, ни в одной газете не прочли бы, что лидером второй промышленной революции станут Соединенные Штаты Америки, никто и предположить не мог. Хотя постфактум мы замечаем симптомы того, что к этой цели США устремились сразу после победы в войне за независимость: в 1791 году Гамильтон написал трактат о мануфактурах, где объяснил, что нужно сделать Америке, чтобы стать первой.

«Без перестройки всей технологии деятельности никакая „цифра“ не поможет»

Экономическая система разделения труда должна быть вставлена в контекст социально-профессионального разделения знаний. При этом управление проектами должно осуществляться на основе одной интеллектуальной платформы. Если нет общих пронизывающих, сквозных систем знаний, единых стандартов, то кооперация и синхронизация не выстроятся. А у вас не может быть общих стандартов, если нет общей онтологии (раздел философии, учение о бытии — прим. ред.).

Другими словами, есть горизонтальное и вертикальное разделение труда. Горизонтальное — это разделение труда по производству продукта, а вертикальное — это разделение труда по производству всех тех знаний, которые нужны для производства этого продукта. Вы не можете произвести продукт без типового проекта, а это тип знаний. До Форда не было типового проекта автомобиля, каждый производитель делал свой ремесленный продукт, поэтому автомобиль был таким дорогим: он делался из разных деталей и был ремонтонепригоден, найти комплектующие было невозможно, Форд пишет об этом. Поэтому [сломанный] автомобиль стоял возле какого-нибудь богатого ранчо, демонстрируя достаток владельца, в нём играли дети, протирая кожаные сиденья. Форд первым задумался о массовом автомобиле и 15 лет сам, ручками, у себя в мастерской делал двигатель, чтобы он подходил для массового производства. А для этого надо иметь в голове концепцию снижения веса автомобиля, то есть Форд заранее стремился достичь определённых характеристик по весу, и двигатель должен был быть соразмерным этим характеристикам. Форд был вынужден разработать (или создать консорциум по разработке) 26 видов стали и сплавов… Таким образом, Форд впервые начинает оперировать не «железкой», а разрабатывает концепцию жизненного цикла продукта, он говорит: мы продаём не машину, а эффективные часы наезда.

Когда вы продаёте атомную станцию, вы тоже продаёте не «железку», вы продаёте эффективный киловатт-час. Энергокомпании совершенно всё равно, на каком «горшке» вырабатывается электроэнергия, она хочет иметь эффективные параметры себестоимости и функционирования, чётко понимать: какие риски, простои, потери. И когда в 2006 году мы в Росатоме начали внедрять 6D-моделирование (это управление жизненным циклом проекта, то есть станции), нам пришлось перестроить весь проектный процесс, это заняло 10 лет.

То есть если вы не перестроите технологию деятельности, то никакая «цифра» вам не поможет. Само наличие цифровых технологий намекает на направление перестройки, но не замещает её, а это очень сложный процесс.

Yoshio Tsunoda/AFLO/Global Look Press

Есть, по крайней мере, три следствия того, что вертикальная система разделения труда определяет горизонтальную. Первое: вы должны иметь семиотические (семиотика — наука о знаках и знаковых системах — прим. ред.) инструменты, например деньги, которые бы поддерживали предпринимательскую деятельность на этом этапе промышленной революции. Новая промышленная революция поменяет семиотические инструменты, эксперименты с биткоином и есть работа в этой сфере. Второе: новая промышленная революция поменяет «клеточку» экономики (до первой промышленной революции это ремесленное производство, затем фабричное, а сейчас — транснациональные корпорации, ТНК — прим. ред.), и такой кандидат есть, это так называемые «платформы с открытой архитектурой», которые шире, чем ТНК. И те ТНК, которые не смогут перейти к новой платформе, исчезнут с лица земли, в том числе и наши недоТНК под названием «госкорпорации»: они неспособны работать в современных глобальных системах разделения труда. И в-третьих, нужна новая технология мышления, которая станет достаточно массовой и сквозным элементом войдёт в проект любого нового производства. У этой технологии мышления есть свое название — «программирование» (только не нужно сводить к компьютерному программированию, это только один из видов).

Ключевые изменения в области содержания подготовки кадров и образования — это, во-первых, широкая гуманитаризация. В Массачусетском технологическом институте половина факультетов — гуманитарные, в программе подготовки инженера три четверти дисциплин не технические, а гуманитарные. Если он не знает, как устроено общество, если он не знает экономики, он плохой инженер, если он не умеет встраиваться в исследовательскую работу, коммуницировать, работать в команде, то он некомпетентен. Второе — системный подход как общий язык, метаязык, на котором разговаривают представители разных дисциплин: логика мышления, логика описания сложных систем. А уже дальше он — исследователь, ты — инженер, я — управленец, и мы можем совместно решать ту или иную задачу. Дальше — управленческий подход, разные методологии управления. И, наконец, на протяжении последних десяти лет — мощнейшее внедрение в образовательный процесс технологий мышления, это, например, ТРИЗ — технологии решения изобретательских задач Альтшуллера, которую используют в ста американских университетах (Генрих Альтшуллер — советский изобретатель и писатель-фантаст — прим. ред.).

Яромир Романов/Znak.com

В целом образование — это формирование картины мира. Владеть картиной мира — значит видеть причинно-следственные связи между явлениями. У нас огромное число молодых людей, в том числе довольно приличных, не имеют никакой картины мира, у них нет причинно-следственных связей между явлениями, они не понимают, что, если сделают А, получится Б, и проверяют эти связи на собственном эмпирическом опыте, но это не лучшее применение времени, которое нам отведено. Университеты — это учебные заведения, которые берут на себя риск и ответственность сформировать картину мира, а не готовить к «деятельности». Готовить к «деятельности» должно ПТУ, которое тоже может называться университетом, но от этого оно не перестаёт быть ПТУ, у него свои задачи, тоже важные, но их можно выполнить быстрее, совсем необязательно за 5-7 лет. А вот картина мира быстрее не формируется.

В некоторых передовых университетах мира, входящих в глобальную сотню, этот процесс устроен смешным для нас образом: там студенты читают книжки вслух и разбирают их. Есть перечень таких книг, порядка ста, в нём редко появляется что-то новое. «Политика» Аристотеля входит туда в обязательном порядке. Причём предполагается, что вы читаете в подлиннике, если слабо владеете языком — со словарем и переводом. Потом вы приходите на семинар и обсуждаете, что поняли, дискутируете, в том числе с использованием игровых методов. Однажды, читая лекции в Германии, я спросил своих студентов со второго курса философского факультета, что они успели сделать, пока мы не виделись? Они сказали: мы прочитали 15 страниц «Бытия и времени» Хайдеггера (немецкий философ, один из крупнейших в XX веке — прим. ред.). Вы можете посмеяться: что такое 15 страниц за полтора семестра? А можете, наоборот, удивиться: ребята изучили целых 15 страниц Хайдеггера. Уверяю: 90% из вас не способны понять ни одной. Заодно они осваивают какое-то ремесло, чтобы как-то зарабатывать на жизнь, потому что онтология ориентирует в мире, но необязательно даёт непосредственный заработок.

«Вскоре роботы займут многие наши места»

Идущие изменения [в образовании] будут носить достаточно радикальный характер. Диплом будет «собираться», как Lego. Человек сможет получать отдельные элементы подготовки, переезжая из одной точки мира в другую, чередуя такты образования с тактами работы, имея возможность набирать себе конструкцию компетенций из модулей.

Поменяется и педагогический труд, работа профессорско-преподавательского состава. Сегодня в этой сфере чрезвычайно быстро внедряются модели, которые показали свою эффективность в спорте и шоу-бизнесе. Появляются «звёзды», которые гастролируют по всему миру и предлагают своим потенциальным клиентам определённое «меню» различных единиц содержания и форм организации учебного процесса.

Эта модель начала складываться, можно сказать, с анекдота. Один очень хороший специалист в области страхования, применения его механизмов в разных областях никак не мог найти студентов, к нему ходила пара человек, потому что очень сложный курс, очень сложная математика. Тогда он решил, что откроет курс в онлайне, и в течение года у него сформировалась аудитория в 615 тысяч человек. Оказалось, что это гораздо более эффективный подход. И сегодня большинство глобальных университетов ставят перед собой задачу, войдя в альянсы и обмениваясь информацией, бороться за аудиторию объёмом в миллиарды человек. Их собственные контингенты студентов остаются прежними — 10 тысяч, как в Массачусетском технологическом институте, или 50 тысяч, как Лёвенском университете (старейшем в Бельгии — прим. ред.), но доступ [к знаниям] открыт любому потенциальному пользователю.

Из 1200 человек профессорско-преподавательского состава того же Лёвенского университета 10% — миллионеры. Но не только благодаря преподаванию, а в том числе и за счёт того, что они участвуют в разработках, создают вместе со студентами технологические компании и получают доход от этого вида деятельности. Например, Weizmann Institute (израильский многопрофильный НИИ в области естественных и точных наук — прим. ред.) ведёт прикладные исследования, специализируясь исключительно на одном этапе жизненного цикла нового знания, результат исследования — принципиальная технологическая возможность, форма фиксации — патент, 200 объектов интеллектуальной собственности приводят к получению роялти в размере 30 миллиардов [шекелей] в год. Они не занимаются внедрением — это задача промышленных предприятий, специализированных компаний, у института совсем другие функции в разделении инженерного труда. Внутренняя атмосфера… кофейно-ланчевая, они постоянно общаются друг с другом. Всем работникам до 35 лет. Люди приходят и доказывают представителям наблюдательного совета, что их идея имеет патентную перспективу. Я разговаривал с директором, как они принимают решения [о финансировании проектов]. По глазам, а как еще: горят глаза — значит, можно брать, скучные глаза — ну, до свидания. Дается грант на три года, в то, что делают грантополучатели, никто не влезает, через три года 2 тысячи независимых экспертов, которых никто не знает, оценивают результаты работы на предмет получения патента. Но даже если все написали, что перспективы патента нет, руководство института своим решением может продлить финансирование работ еще на 3 года, а может их закрыть, и ребята разбегаются.

А вскоре многие места в мыследеятельности мы будем занимать не лично, а вместе с роботами, или роботы будут занимать их без нас. Американцы уже переводят младшие классы части школ в штате Нью-Йорк на обучение роботами. Роботы учат математике, языку и так далее. Робот гораздо добрее, он внимательный, помнит всё, что делал ребёнок, помогает ему, робот не пьёт, не курит, у него нет мужа и жены, нет плохого настроения и учит лучше — на современных методиках, быстрее, эффективнее, его не надо переучивать. Выглядит тоже дизайнерски неплохо. Ничего страшного в этом нет, раньше эту функцию исполняли машины, станки с программным числовым управлением, инструменты и так далее. Теперь нужно понимать, что такое роботы, как с ними работать, выстраивать кооперацию.

«Робот гораздо добрее, он внимательный, помнит всё, что делал ребёнок, помогает ему, робот не пьёт, не курит, у него нет мужа и жены, нет плохого настроения и учит лучше»Wang Song/Xinhua/Global Look Press

Рабочие профессии тоже кардинально меняются. То, что мы называли «рабочим» раньше, и то, что называем сейчас, — это «две большие разницы». На этот уровень переносится часть инженерно-управленческой компетенции. Раньше от сварщика требовалось варить — темп, качество шва и так далее. Кстати, оказывается: как дышит, так и варит. Не умеет дышать, не контролирует свои психофизиологические функции, волнуется [значит, сварка будет некачественной]. Сам он об этом никогда не думал, тренировать дыхание, контролировать стрессоустойчивость, сердцебиение его никто не учил, в школе ему забыли рассказать об анатомии. Мы вешаем ему датчик, и в онлайн-режиме он видит, как дышит, как бьётся его сердце, мы учим его трём простым методикам психологического контроля, и он приводит себя в порядок, идёт работать. Ничего сложного. Точно так же: если низкоквалифицированному рабочему дать очки дополненной реальности, его производительность труда увеличится на 37-40%.

Но чем дальше, тем больше работодатели, рассуждая о качествах, которые они хотят видеть в своих работниках, говорят о «мягких» навыках, причем ставят их на первое место, считая, что «жёсткие» (то есть собственно умение «варить») можно подтянуть и на рабочем месте, а с «мягкими», считают они, работник должен выйти из учебного заведения. Это навыки работы с клиентом, то есть коммуникации, навыки командной работы, как в больших коллективах, так и в малых группах, умение справляться с проблемами, находить проблемно-ориентированные решения — не решения вообще, а решение, которое решает данную конкретную проблему, умение переучиваться и, наконец, навыки самоорганизации.

Сейчас в WorldSkills (международные соревнования по рабочим профессиям, Пётр Щедровицкий активно участвует в развитии этого движения в России — прим. ред.) стали развиваться коллективные соревнования, когда несколько человек вместе выполняют сложное задание. Старый принцип Питера Друкера (американский экономист, гуру менеджмента — прим. ред.): почему один средний японец может делать в пять раз меньше одного среднего американца, но десять средних японцев, собравшихся вместе, могут сделать вдвое больше десяти средних американцев, собравшихся вместе? Потому что одно дело — твои индивидуальные компетенции, а другое — твоё умение входить в коллективную работу и выходить из неё. Это тренируется, но не всегда перетекает одно в другое. Человек может быть очень компетентным, но совершенно некооперабельным. Не нужен. Как фрилансер — пожалуйста, как работник компании в системе разделения труда… больше времени потратим на решения конфликтов.

«Говорить, что у нас хорошая инженерная подготовка, просто стыдно»

Что можно сказать о нас? Мы можем многое взять из опыта царской России, но должны понимать, что Советский Союз ту систему образования развалил, уничтожил, «раскассировал» университеты как исследовательские центры на несколько «ПТУ». Например: выделил медицинский институт из факультета Томского университета, численность учащихся увеличил в 20 раз и по причине отсутствия преподавательских кадров снизил качество программ. Лет 20 назад я разговаривал с людьми, которые всё это помнили, и они говорили: ведь очевидно, что медицинский факультет в составе университета, где есть ещё и естественно-научный, это потенциал междисциплинарных исследований, например в области фармакологии, а медицинский институт, который клепает фельдшеров для армии, это не исследовательский центр, из него эта компонента вынута. С уровня ста лучших в мире учебных заведений Советский Союз скакнул до 600 плохих, это была политика ускоренной индустриализации: качество хуже, зато больше и быстрее. Сегодня мы за это платим. Кстати, когда в 2004 году я был советником [министра образования] Андрея Александровича Фурсенко и мы начали разбирать профессиональные стандарты, которые работали в вузах на тот момент, выяснилось, что ряд из них приняты в 1939 году и с тех пор не менялись. Можете себе представить?

В общем и целом мы не отстаем и не опережаем. Мы позже начали, но японцы начали ещё позже. Сама вероятность того, что нам удастся вернуть в вуз исследовательский процесс, честно говоря, сомнительна. Но сейчас исследование не доминирующий вид деятельности, как это было во времена второй промышленной революции, это уходящий вид деятельности, число исследователей в мире будет сокращаться в том смысле, что будет происходить концентрация на направлениях, часть исследований уйдёт в Сеть, в big data, и целый ряд специализаций в исследовательской деятельности станет ненужным. Малые прорывные команды, сетевые структуры и совершенно другой принцип финансирования — вот как будет происходить в мире. Тогда зачем нужны исследовательские институты по 600-1000 человек, из которых три четверти занимаются не исследованиями, а обеспечением? Когда я командовал всем научно-техническим комплексом «Росатома», предложил одному хорошему директору института: выгони половину [сотрудников], они не нужны. Полгода прошло, год прошел — ничего не происходит. Наконец интересуюсь: в чём дело? Он объясняет: пойми, я здесь родился, вырос, я хожу по улицам, и со мной все здороваются, я не могу никого выгнать, я после этого в зеркало смотреть не смогу. Значит, пусть оно умрёт так, само…

«Если не создаётся 25 миллионов высококвалифицированных рабочих мест, то попытка подготовить кадры большей квалификации приводит только к оттоку людей из страны».kremlin.ru

Непременное условие того, что вы действительно будете осуществлять исследовательскую деятельность, — это коалиция с промышленностью, а не фиктивно-демонстративная деятельность, которая называется «исследованием». Но, во-первых, работодатели сами не могут ответить на вопрос, что им нужно, они не знают, сколько бы их ни мучили, сколько бы совещаний с ними ни проводили. А те некоторые, несколько человек, которые точно знают, что им нужно, в наши вузы не придут, они люди здравомыслящие и не настолько наивные, чтобы ждать результата, это — во-вторых.

Как-то спрашиваю одного ректора: что ты сделал за прошлый год? Он говорит: отремонтировал шесть аудиторий. Другой ректор рассказывал мне о стратегии развития своего института: переоборудовали три этажа в лингафонные кабинеты, увеличили штат преподавателей английского и перевели часть программы старших курсов на английский язык, потому что на русском таких программ нет, например нет программы управления производством. Я спрашиваю: и? — Всё… Дело даже не в том, что денег не хватает или что-то ещё, а в том, что условие деятельности превращается в объект и начинает господствовать над нами, заставляя концентрировать ресурсы и усилия только на этой стороне дела. Поэтому, когда я спрашиваю одного своего приятеля-олигарха: что ж ты, нехороший человек, не вкладываешься в Красноярске в федеральный университет? — он отвечает: я не делаю инъекций в протез. Не выдумывайте, что вы обслуживаете промышленность, не можете вы этого делать, неспособны.

Форд, кстати, вообще придерживался очень жесткого мнения, он говорил: любой человек, не ушибленный в детстве кирпичом, научается работать на технологической цепочке за два-три дня, никакой предварительной подготовки не нужно; более того, высказывался Форд, мне все равно, откуда он — из Массачусетского технологического института или сбежал из Синг-Синга (тюрьма для особо опасных преступников в 50 км от Нью-Йорка — прим. ред.). Если речь о какой-то сложной деятельности, например проектировочной, то процесс займёт три недели, для этого, как я уже говорил, не нужно пять лет мурыжить студента, тратить деньги и время государства, работодателя, вуза и так далее. Могу сказать еще жёстче: Людвиг Кноп, в 1860-е годы создававший российскую текстильную промышленность, был очень недоволен результатами подготовки инженеров в Московском ремесленном училище, не брал выпускников оттуда для наладки оборудования, а привозил простых парней, мастеровых из Бирмингема, из Англии, говорил, что у русских очень много теории, но не хватает практических навыков, при этом они много о себе думают и выпендриваются.

Уверяю, что и сегодня, если вы поговорите с человеком, который нанимает людей к станку, он вам скажет, что предпочтёт выпускника WorldSkills выпускнику-инженеру. Более того, когда у нас появится миллион вакансий для рабочих высшей квалификации, прошедших соревнования WorldSkills, мы перестанем говорить, что у нас хорошая инженерная подготовка [в вузах], просто стыдно будет. Американский миллиардер Ричард Брэнсон вообще считает, что все ресурсы, которые тратятся на подготовку и образование кадров, надо выдавать в виде грантов на предпринимательскую деятельность; если грантополучатель создаст предприятие, то, всему, что нужно, он, в силу высокой мотивированности, научится сам, а не создаст — значит, ему этого и не нужно. Из 10% выйдет толк, а что, сейчас реально больше, если считать не на бумаге?

Мы делаем вид, что учим их, они делают вид, что учатся. Это социальный компромисс, сложившийся еще с советских лет и входивший в целый пакет социального компромисса в разваливающемся Советском Союзе. Почему люди терпели нужду, маленькие зарплаты, строили то, что потом, оказалось, никому не нужно? Потому что «мой отец был крестьянином, я — профессиональный рабочий, а мой сын будет инженером». Это не просто социальный компромисс, а модель, которая сложилась к 1970-м годам и позволяла думать, что жизнь улучшается. Кстати, Хрущев (руководивший СССР до середины 1960-х годов — прим. ред.) выступал сильно против введения десятилетки. Ему докладывают: один богатый колхоз ввел 9-10-й классы. Он говорит: «А почему они решили, что, если у них есть деньги, они могут себе это позволить? Ведь мы вводим восьмилетку, понимая, что выпускники нужны для работы на сельских предприятиях, а что будут делать выпускники 10-летки? Уедут из колхоза?»

«Наставник» Сергея Кириенко высказался о митингах 12 июня

 

В мире с десяток учебных заведений, которые пытаются забежать вперёд. Но то, что у нас образование является центром роста, — эта гипотеза требует серьёзного обсуждения. Может оказаться, что нет, что развитие институциализировано в других формах и массовость образования — совсем не обязательное условие. (Так, англичане не лидировали в сфере образования и подготовки кадров, будучи лидерами первой промышленной революции, они развивали её совсем по другим принципам). Поэтому кафедру экономики, например в Тюмени, можно закрывать. Однажды я выступал там и спросил: сколько у вас в Тюмени лауреатов Нобелевской премии по экономике? Если ни одного, закройте эту кафедру, что вы дурите людей, себя, министерство. Если вы занимаетесь финансовыми, биржевыми инструментами, так и назовите свою кафедру, а если вы ничего не понимаете в экономике и у вас работают бывшие сотрудники кафедры марксизма-ленинизма, перекрасившиеся в маркетологов, то единственное, что вы будете делать, — создавать фиктивно-демонстративный продукт. Но если вы поймёте, в чем ваша компетенция, и разовьёте её, то, может быть, станете лидером в своей области знаний.

«Некоторые профессиональные стандарты приняты в 1939 году и с тех пор не менялись»Viktor Chernov/Russian Look

Например, нам, возможно, удастся вернуть программирование, а вместе с ним — исследование, проектирование и инженерию, переделанные под ведущие технологии новой промышленной революции, — вот об этом надо подумать, здесь есть над чем поработать. Но даже если вы создадите «полуфабрикат» (а не человеческий капитал, как вы говорите), а он войдет в неэффективную систему разделения труда, ничего капитализировано не будет. Вы передали знания, а они не востребуются, нет таких рабочих мест. Если не создаётся 25 миллионов высококвалифицированных рабочих мест, то попытка подготовить кадры большей квалификации приводит только к оттоку людей из страны.

Благодарим за помощь в подготовке публикации Алексея Фаюстова (Уральский федеральный университет).

https://www.znak.com/2017-12-12/petr_chedrovickiy_pochemu_rossiyskaya_ekonomika_i_obrazovanie_ne_uspevayut_za_ostalnym_mirom

Written by vishap

Դեկտեմբերի 18, 2017 at 16:38

Posted in travel

շշում ես ախպեր

leave a comment »

Եթե մարդը ձեւի տեսակետից «իրեն չի հավաքում», ապա շատ հավանական է, որ նա «հավաքված» չլինի նաեւ բովանդակության առումով: Գիտեմ՝ շատերը ինձ հետ համաձայն չեն լինի, բայց ես համոզված եմ՝ ինչպիսին լեզուն է, այնպիսին էլ բանավեճն է, իսկ ավելի լայն իմաստով՝ նաեւ մտածողությունը: «Համացանցային» ճապաղ լեզվով դու կարող ես արտահայտել միայն ճապաղ մտքեր, որոնց նպատակն է լավագույն դեպքում խայթել ընդդիմախոսին, ինքնահաստատվել՝ դիմացինին նսեմացնելով: Այդպես հնարավոր է արտահայտել միայն հապճեպ, կիսատ-պռատ մտքեր, որոնք գուցեեւ դուր գան մյուս օգտատերերին իրենց խարազանող պաթոսով («շշում ես, ախպեր»), բայց չեն օգնի ոչ մեկին հասկանալու խնդրի էությունը:

Written by vishap

Դեկտեմբերի 2, 2017 at 16:32

Posted in travel

Иногда я с ужасом думаю, каково быть мужчиной

leave a comment »

Иногда я с ужасом думаю, каково быть мужчиной. По большому счету, о нем, о мужчине никто не думает. Каково ему жить? О тюленях и морских котиках думают больше.

Все (не будем показывать пальцем) думают только о том, любит — нелюбит. Делает — не делает. Приедет — не приедет.

Изменит — не изменит. Женщина, зависимая от мужчины, похожа на пленника, которому вывернули руки и привязали локтевыми суставами к кому-то другому. К ее мужчине. Чуть он шевельнется, она шипит — «мне больно!»  Когда он замирает, она дергает — ты чего замер? Ты жив? Ты ко мне относишься? 

Это я утрирую, как всегда. Но большому счету, всмотритесь в зеркало. По-настоящему думать о мужчине может женщина, которая либо от него ничего уже не ждет, либо которую он называет мамой.

Все больше моих знакомых мужчин жалуются на одиночество. Выглядят одинокими. Выбирают одиночество. Иногда им нужно, чтобы мы их просто погладили и не задавали вопросов. К стыду своему, я могу погладить, но в большинстве случаев не удержусь от вопросов. Потому что беспокоюсь за себя. Относится ли он ко мне. Большинство моих знакомых женщин так или иначе, не мытьем так катаньем, вытягивают из мужчин отношение. Хоть какое-нибудь.

Между тем, мужчина устает и закрывает глаза. Он больше не хочет видеть ни свой бизнес, ни свою женщину, ни свою глобальную ответственность за все. Если у него что-то не получается, он мудак. Он живет с ощущением «я мудак», и у него нет волшебного слова «зато». Это у нас все проще. У меня не все ладно на работе, но зато муж хороший. У меня ни мужа, ни работы, но зато ноги. И грудь. Ну да, я толстая, но зато Катька еще толще. У мужчин это «зато» почему-то не работает. Правила их честны, строги и просты. У тебя яйца большие, но зато нет карьеры? Ну ты и мудак. У тебя бентли, но зато нет любимой женщины? Ну ты и мудак. У тебя есть любимая женщина, но зато нет бентли? Ну ты и мудак!

Они вечно встроены в конкуренцию — раз, и в иерархию — два. Они вечно выясняют, кто из них щенок и кто главный на площадке. И иногда, приходя домой, они просто хотят лечь лицом вниз и закрыть глаза. В одиночестве. Потому что если не в одиночестве — то опять мудак. Слабак и тюфтя. Я бы никогда не смогла быть мужчиной. Я слабак и тюфтя, и часто реву под одеялом. И мне никто слова не скажет. Я сама себе слова не скажу. А у настоящих героев жесткое табу на жаление себя.

Я была молода, а мой муж строил бизнес. В 90-е годы. Он приходил домой и ложился, закрыв глаза. А я хотела, чтобы он со мной поговорил. И он говорил. Едва живой от усталости.

Потом, уже в своей незамужней жизни, я хотела от любимых мужчин еще чего-то. Чтобы любил. Чтобы женился. Чтобы розы. Не делай мне больно. Не шевелись. Или нет. Шевелись — и делай мне хорошо. Что они при этом чувствуют? Чем дальше в лес, тем меньше я в этом понимаю. И когда у меня хватает фантазии представить, что им надо иногда чтобы их просто приняли и поняли, и молчали, и принесли чай, и все это — не сегодня и не завтра, а долго, долго, пока все не наладится — тогда мне кажется, что я все понимаю. Тогда исчезает пол, и остаются просто два взрослых человека, которые могут сделать друг для друга что-то хорошее. Поддерживающее. Дружеское. Любящее.

Я впервые в жизни об этом всерьез думаю. Мне кажется, они становятся все более одиноки и заброшены на фоне всех этих курсов для стерв и женской самостоятельности. И им нельзя никому об этом говорить, об этом своем нарастающем одиночестве. И из этого жалельного места, из этого беспокойства у меня больше никак не получается что-то от мужчины хотеть. Хотя с точки зрения успешных женщин я получаюсь полный мудак. Ведь у меня нет шубы, мужа и даже регулярной смски «спокойной ночи». Поэтому не берите с меня пример, не надо.

Юлия Рублева

Written by vishap

Դեկտեմբերի 1, 2017 at 06:36

Я хочу, чтобы ты пошел пить пиво со своими друзьями

leave a comment »

Я хочу, чтобы ты пошел пить пиво со своими друзьями, и, когда у тебя было похмелье на утро, ты попросил бы меня побыть с тобой. Чтобы мы обнялись и наслаждались запахом друг друга. Я хочу говорить с тобой утром в постели обо всех вещах, но иногда, днем, я хочу, чтобы мы жили собственными жизнями.

Я хочу, чтобы ты рассказывал мне о своих посиделках с друзьями. Про девушек, на которых положил глаз. Хочу, чтобы ты отправлял мне сообщения, когда ты пьешь с приятелями, даже с совершенно бессмысленным текстом, просто чтобы убедиться, что я о тебе тоже думаю.

Я хочу, чтобы мы смеялись, когда занимаемся любовью. Чтобы мы пробовали новые вещи и хохотали просто так. Я хочу, чтобы мы были в гостях, и ты вдруг взял бы меня за руку и повел в другую комнату, потому что больше уже не мог терпеть, ты хотел меня прямо здесь и сейчас. И я изо всех сил старалась бы не кричать, ведь за стеной столько людей.

Я хочу ужинать с тобой, чтобы ты рассказывал, что ты думаешь обо мне, а я говорила о тебе. Я хочу, чтобы мы спорили, что лучше: жить дома или за границей, в городе или на природе. Я хочу рассуждать с тобой о доме нашей мечты, даже зная, что, вероятно, мы и не будем жить вместе. Чтобы ты рассказывал мне обо всех своих идеях и планах. Я хочу удивиться, когда ты скажешь мне: «Бери свой паспорт, мы уезжаем!»

Я хочу испытывать страх с тобой. Делать вещи, которые я не сделала бы ни с кем больше, потому что я уверена в тебе! Возвращаться еле стоя на ногах после клуба, чтобы ты встречал меня, целовал, лежал на мне, как на подушке, засыпал так, нежно обняв.

Я хочу, чтобы у тебя была и своя жизнь. Чтобы ты вдруг захотел уехать на пару недель. Чтобы ты оставил меня здесь, скучающую и одинокую, мучительно ждущую появления маленького «окошка» с твоим лицом в фейсбуке и коротким «привет».

Я не хочу, чтобы меня приглашали с тобой на все твои вечеринки. И не хочу, чтобы тебя приглашали на все мои. На утро мы спокойно можем рассказывать друг другу, как они прошли.

Я хочу, чтобы было просто и в то же время не так просто. Чтобы я постоянно задавала себе вопросы, но знала ответы, находясь с тобой в одной комнате. Я хочу, чтобы ты думал, что я очень красивая, чтобы ты с гордостью говорил всем, что я твоя девушка. Я хочу, чтобы ты говорил мне, что любишь меня, и, главное, чтобы и я могла повторить это в ответ. Я хочу, чтобы тебе нравилось любоваться моей фигурой, когда бы ты шел позади меня. Чтобы тебе было смешно смотреть на мою виляющую попу, когда бы я чистила твою машину от снега.

Я хочу составлять наши планы, не придавая значения тому, будут ли они исполнены. Хочу быть в свободных и взаимных отношениях. Я бы не ревновала, если бы ты флиртовал с другими девушками, но проводил вечера со мной. Потому что я хочу возвращаться домой вместе с тобой. Я хочу быть той, с кем бы ты любил заниматься любовью и засыпать. Той, которой нет рядом, когда ты на работе, той, которая любит, когда ты растворяешься в своей музыке. Я хочу жить с тобой одной жизнью. Чтобы наша совместная жизнь была ровно такой же, как если бы мы жили по отдельности, но вместе.

И когда-нибудь я найду тебя.

Понравилась статья? Поделись с друзьями.

Written by vishap

Նոյեմբերի 29, 2017 at 11:12

Չինաստանի գլոբալ խնդիրները

leave a comment »

http://www.businessinsider.com/5-maps-that-explain-chinas-strategy-2016-1/#seas-off-chinas-eastern-coast-5

 

The sharp decline in Chinese stock markets on Monday is a reminder of two things. The first is the continued fragility of the Chinese market. The second is that any economic dysfunction has political implications, both in Chinese domestic and foreign policy. This, in turn, will affect Chinese economic performance. It is essential, therefore, to understand Chinese national strategy.

The People’s Republic of China (PRC) has been portrayed as an increasingly aggressive country prepared to challenge the United States. At the same time, aside from relatively minor forays into the South and East China Seas, China has avoided significant involvement in the troubles roiling in the rest of Eurasia. There is a gap between what is generally expected of China and what China actually does. To understand what China’s actual national strategy is, it is helpful to follow the logic inherent in the following five maps.

View As: One Page Slides

 

Ethnolinguistic groups

Ethnolinguistic groups

Geopolitical Futures

Let’s begin by defining what we mean by China. First, there is the China we see on maps. But there is also the China inhabited by the Han Chinese, the main Chinese ethnic group. Maps of the Chinese state and the ethnic group would look very different.

Han China is surrounded within China by regions populated by what are essentially other nations. The four most significant are Tibet in the southwest, Xinjiang in the northwest, Inner Mongolia in the north, and Manchuria in the northeast. The first three are recognized by Beijing as autonomous regions while Manchuria is a larger region made up of three northeastern provinces. Obviously, there are Mongolians who live in Han China and Han Chinese who live in Inner Mongolia. No region is homogeneous, but these four regions, with the limited exception of Manchuria, are not dominated by ethnic Han Chinese. About half the territory of what we consider China actually consists of Han Chinese people.

These four regions are a buffer around China, providing strategic depth to repel invaders. All four, at one time or another, resisted Chinese domination, as Tibet and Xinjiang still do today. Xinjiang is predominantly Muslim, and an insurgency and terrorist movement is particularly active there. Tibet is less active but no less opposed to Chinese domination. Inner Mongolia and Manchuria are generally content at the moment. The mood in these regions varies, but China must always be concerned to maintain control.

15-inch Isoyet and China population density

15-inch Isoyet and China population density

Geopolitical Futures

Not incidentally, a very similar geography emerges when we look at rainfall patterns. Roughly 15 inches of annual rainfall is needed to maintain an agricultural economy. This line, called the 15-inch Isohyet, is shown in the next map along with areas of population density in the People’s Republic of China.

The area east of the 15-inch Isohyet is Han China plus parts of Manchuria. The area to the west and north are the buffers along with some Han Chinese regions that are lightly populated. So one of the reasons Han China can dominate the buffer states is its relative population advantage. But this also means that the population of China, totaling 1.4 billion people, is crowded into a much smaller area than an ordinary map would show and much farther from most neighbors of the PRC. But for now, the rainfall line roughly defines the limits of what we think of as the Chinese.

Income by province

Income by province

Geopolitical Futures

The next map adds to this picture. It is a map of annual per capita income by province. It shows an underlying division in China east of the 15-inch Isohyet. First, the economic difference between Han China and the rest of the PRC is striking. Per capita income in the western buffers is between 30 and 50 percent lower than the median income in the rest of China. And the area in China that is above the median—some more than 100 percent above the median—is a thin strip of provinces along the coast. The interior of Han China is not as bad off as the western buffers, but is still well below conditions along the coast. Economically, only the coast is above the median. Every other area is below it. And this defines a division in Han China itself.

However, per capita income is not a measure of economic well-being since it doesn’t tell us anything about the distribution of wealth. A better measure is household income. According to World Bank data, over 650 million Chinese citizens live in households earning less than $4 a day. Just under half of those live in households earning less than $3.10 a day—or about $1,000 a year.

This alone doesn’t capture the true reality. Obviously, the overwhelming majority of these people live outside the coastal region since the coastal region is much wealthier. Put another way, most Chinese wealth is concentrated 200 miles from the coast. The next 500–1,000 miles west is a land of Han Chinese living in Third World poverty. The China that most Westerners think about is the thin strip along the coast. The fact is that China is an overwhelmingly poor country with a thin veneer of prosperity.

We can already see some strategic realities emerging, but before we turn to that, we need to consider the next map—a terrain map of the areas surrounding China.

Topography of China and surrounding area

Topography of China and surrounding area

Geopolitical Futures

China’s southern border consists of the Himalayas in the west and hilly jungle country in the east. It is impossible to conduct major military operations in the Himalayas, so talk of a Chinese-Indian conflict is only possible for those who have never tried to supply an army. Similarly, as the British and Americas have discovered, conducting military operations in the hilly jungles of southeast Asia is a nightmare. China can’t invade anyone through the south over land, nor can it be invaded. Southern China is protected by a true Great Wall.

To the north, the PRC is bordered by Siberia. In the far east of Siberia, it is possible to conduct war, but no country has ever tried or conceived of waging an extended war, including invasion into Siberia, nor has any country attempted to mount an invasion from Siberia. Therefore, except for the Pacific Coast, China is secure and contained.

There is occasional talk about Chinese military operations in Central Asia. First, this would have to take place through the hostile territory of Tibet or Xinjiang. The major forces and supplies would have to be transported over 1,000 miles from the industrial base in Han China to the Chinese border. The supply lines would pass through desert and mountains. An invasion of Astana in Kazakhstan would require traveling a distance of at least 700 miles through mountains and near desert grasslands. Fighting in these ranges is as unlikely as invading over the Himalayas.

In effect, China is an island in Eurasia. It can move money around and sometimes technology, but not large modern armies. Therefore, China is not a threat to its neighbors, nor are they a threat to China. China’s primary strategic interest is maintaining the territorial integrity of China from internal threats. If it lost control of Tibet or Xinjiang, the PRC’s borders would move far east, the buffer for Han China would disappear, and then China would face a strategic crisis. Therefore, its goal is to prevent that crisis by suppressing any independence movement in Tibet or Xinjiang.

An equally urgent task is to assure that social conflict does not arise between the coastal region and the Han interior. The loss of foreign export opportunities has placed pressure on the coast. Beijing’s interest in maintaining stability in the interior requires transfers of money from the coast. However, the coast’s interests are focused on the United States, Europe, and the rest of Asia since these are the coast’s trading partners and the interior is incapable of purchasing the coast’s products. No stimulus imaginable can raise the interior’s income levels to the point that this area could become a market for the coast given the poverty they live in currently. This would be a multi-generational project.

This is not a new problem for China. Prior to Britain and the Opium Wars in the 19th century, China was enclosed, isolated, and relatively united. When the British opened China, massive inequality between the coast and the interior arose with the coastal region being more integrated into the global economy than into China’s economy. This led to regionalism and warlords, as each region had unique interests. Mao went into the interior on the Long March, raised a peasant army, destroyed the regional leadership, and enclosed China. China was poor but united. With his death, China went into the next phase of its cycle—reopening itself and betting that this time the coastal-interior split wouldn’t arise.

The split has arisen, but the political consequences have not yet played themselves out, and the strategy of the Communist Party is to forestall this by a combination of repressing any sign of opposition and a massive purge among the economic leadership. This is designed to both hold the coastal wealthy and the interior poor in check. Whether this will work depends on whether the People’s Liberation Army, essentially a domestic security force, can withstand the forces tugging it in various directions. Notably, a purge and reorganization has just begun in the PLA.

Seas off China’s eastern coast

Seas off China's eastern coast

Geopolitical Futures

The core strategy of China is internal. It has only one external strategic interest—the seas to the east.

China has vital maritime interests built around global trade. The problem is the sea lanes are not under its control, but rather under American control. In addition, China has a geographic problem. Its coastal seas are the South China Sea, south of Taiwan, and the East China Sea, to its north. Both seas are surrounded by archipelagos of island states ranging from Japan to Singapore with narrow passages between them. These passages could be closed at will by the US Navy. The US could, if it chose, blockade China. In national strategy, the question of intent is secondary to the question of capability. Since the US is capable of this, China is looking for a counter.

One counter would be to establish naval bases elsewhere in Asia. However, isolated by a US blockade from these bases, this would be of little use besides shaping regional psychology. Ultimately, the Chinese must create a force that would make it impossible to block access to the Indian and Pacific Oceans. The Chinese are aiming to build a navy that could match the US; however, there are two obstacles to this. First, building warships and support vessels and facilities is fiendishly expensive, and China has put an urgent priority on domestic issues in the interior. Second, building ships is not the same as building a navy. Ships must be forged into fleets, and this requires commanders and staffs experienced in very complex warfare. China has little naval tradition, and building those staffs without a tradition to draw on is not something that would take a generation. Admirals who know how to fight carrier wars are as essential as aircraft carriers.

China’s stop-gap measure is its large number of anti-ship missiles. These missiles are designed to push the United States back from crucial choke points in the seas surrounding China. The problem with these missiles is that the US can destroy them. The US can’t close the choke points while the missiles are there, but the US has the capability to map China’s anti-ship network and attack it before moving into the choke points. China then must control at least some of these strategic passages from air, sea, and land on the islands of the archipelago. And the key island, Taiwan, is beyond China’s ability to seize.

The Chinese currently are unable to break through the cordon the US can place around the exits. China is, therefore, buying time by trying to appear more capable than it is. Beijing is doing this by carrying out strategically insignificant maneuvers in the East and South China Seas, which should be considered less engagement than posturing. China will maintain this posture until it has the time and resources to close the gap. Under the best of circumstances, this will take at least a generation, and China is not operating under the best of circumstances.

China, therefore, has three strategic imperatives, two of them internal and one unattainable in any meaningful time frame. First, it must maintain control over Xinjiang and Tibet. Second, it must preserve the regime and prevent regionalism through repressive actions and purges. Third, it must find a solution to its enclosure in the East and South China Seas. In the meantime, it must assert a naval capability in the region without triggering an American response that the Chinese are not ready to deal with.

The Chinese geopolitical reality is that it is an isolated country that is also deeply divided internally. Its strategic priority, therefore, is internal stability. Isolation amidst internal disorder has been China’s worst case scenario. The government of President Jinping Xi is working aggressively to avert this instability, and this issue defines everything else China does. The historical precedent is that China will regionalize and become internally unstable. Therefore, Xi is trying to avert historical precedent.

Watch George Friedman’s Ground-breaking Documentary, Crisis & Chaos: Are We Moving Toward World War III?

Russian adventurism. An ailing EU. Devastation in the Middle East. These are just three symptoms of a systemic instability engulfing a region that’s home to 5 billion of the planet’s 7 billion people.

In this provocative documentary from Mauldin Economics and Geopolitical Futures, George Friedman uncovers the crises convulsing Europe, the Middle East, and Asia… and reveals the geopolitical chess moves that could trigger global conflict. Register to watch the documentary now.

Written by vishap

Հուլիսի 24, 2017 at 17:02

Posted in travel

Ռուսաստանի գաղտնիքը

leave a comment »

http://www.businessinsider.com/10-maps-that-explain-russia-strategy-2017-7/#russia-is-almost-landlocked-1

10 maps that explain Russia’s strategy

Many people think of maps in terms of their basic purpose: showing a country’s geography and topography. But maps can speak to all dimensions—political, military, and economic.

In fact, they are the first place to start thinking about a country’s strategy, which can reveal factors that are otherwise not obvious.

The 10 maps below show Russia’s difficult position since the Soviet Union collapsed and explain Putin’s long-term intentions in Europe.

This article was originally published in February 2016.

View As: One Page Slides

 

Russia is almost landlocked

Russia is almost landlocked

Mauldin Economics

Sometimes a single map can reveal the most important thing about a country. In the case of Russia, it is this map.

One of the keys to understanding Russia’s strategy is to look at its position relative to the rest of Europe.

The European Peninsula is surrounded on three sides by the Baltic and North Seas, the Atlantic Ocean, and the Mediterranean and Black Seas. The easternmost limit of the peninsula extends from the eastern tip of the Baltic Sea south to the Black Sea.

In this map, this division is indicated by the line from St. Petersburg to Rostov-on-Don. This line also roughly defines the eastern boundaries of the Baltic states, Belarus and Ukraine. These countries are the eastern edge of the European Peninsula.

Hardly any part of Europe is more than 400 miles from the sea, and most of Europe is less than 300 miles away. Much of Russia, on the other hand, is effectively landlocked. The Arctic Ocean is far away from Russia’s population centers, and the few ports that do exist are mostly unusable in the winter.

Europe controls Russia’s access to the oceans

Europe controls Russia’s access to the oceans

Mauldin Economics

Russia’s access to the world’s oceans, aside from the Arctic, is also limited. What access it does have is blocked by other countries, which can be seen through this map.

European Russia has three potential points from which to access global maritime trade. One is through the Black Sea and the Bosporus, a narrow waterway controlled by Turkey that can easily be closed to Russia. Another is from St. Petersburg, where ships can sail through Danish waters, but this passageway can also be easily blocked. The third is the long Arctic Ocean route, starting from Murmansk and then extending through the gaps between Greenland, Iceland, and the United Kingdom.

During the Cold War, air bases in Norway, Scotland, and Iceland, coupled with carrier battle groups, worked to deny Russia access to the sea. This demonstrates the vulnerability Russia faces due to its lack of access to oceans and waterways.

It also reveals why Russia is, for all intents and purposes, a landlocked country.
A country’s access to the sea can greatly influence its economic and political strength.

Most of Russia’s population lives along the western border

Most of Russia's population lives along the western border

Mauldin Economics

Russia’s population clusters along its western border with Europe and its southern border with the Caucasus (the area between the Black Sea and Caspian Sea to the south). Siberia is lightly populated. Rivers and infrastructure flow west.

Russian agriculture is in the southwest.

Russian agriculture is in the southwest.

Mauldin Economics

The heartland of Russian agriculture is to the southwest. Northern Russia’s climate cannot sustain extensive agriculture, which makes the Russian frontier with Ukraine and the Russian frontier in the Caucasus and Central Asia vital. As with population, Russia’s west and south are its most vital and productive agricultural areas.

Russia’s railroad network is critical

Russia's railroad network is critical

Mauldin Economics

The importance of the western and southern regions can also be seen in the country’s transportation structure.

Rail transportation remains critical to Russia. Observe how it is oriented toward the west and the former Soviet republics. Again, the focus is the west and south—only two rail lines link European Russia to Russia’s Pacific maritime region, and most of Siberia is outside the range of transport.

 

Russia has lost its buffer against the West

Russia has lost its buffer against the West

Mauldin Economics

The next three maps show a basic internal pattern for Russia. The primary focus and vulnerability of Russia is in the west… with a secondary interest in the Caucasus. Siberia looms large on a map, but most of it is minimally populated and of little value strategically.

The first of the three maps shows that the current western border of Russia coincides with the base of the European Peninsula. The other maps show that population, agriculture, and transportation are located along the western border (with a secondary cluster in the Caucasus). This area is the Russian core, and all other areas eastward in Asia represent the periphery.

As a land power, Russia is inherently vulnerable. It sits on the European plain with few natural barriers to stop an enemy coming from the west. East of the Carpathian Mountains, the plain pivots southward, and the door to Russia opens.

In addition, Russia has few rivers, which makes internal transport difficult and further reduces economic efficiency. What agricultural output there is must be transported to markets, and that means the transport system must function well.

And with so much of its economic activity located close to the border, and so few natural barriers, Russia is at risk.

Russia wants to move its frontier as far west as possible

Russia wants to move its frontier as far west as possible

Mauldin Economics

It should be no surprise then that Russia’s national strategy is to move its frontier as far west as possible. The first tier of countries on the European Peninsula’s eastern edge—the Baltics, Belarus, and Ukraine—provide depth from which Russia can protect itself, and also provide additional economic opportunities.

Consider Russia’s position in 1914, just before World War I began.

Russia had absorbed the first tier completely and some of the second tier countries, such as present-day Poland and Romania. Its control over the bulk of Poland was particularly significant.

When Germany and the Austro-Hungarian Empire attacked Russia in 1914, the depth this buffer gave the Russians allowed them to resist without the fight extending into Russia itself until 1917.

Germany has

Germany has

Mauldin Economics

In 1941, when Germany again attacked Russia, its penetration was more extreme. This map shows the extent of the advance. Germany held all of this territory at one point but not all at the same time.

The Germans seized almost all of the European Peninsula and, in their final thrust, moved east and south into the Caucasus. Ultimately, Russia defeated Germany through depth and the toughness of its troops.

The former exhausted the Germans, and the latter imposed a war of attrition that broke them. If the Russians didn’t have that strategic depth, they would have lost the war.

Therefore, the Russian strategy at the close of World War II was to push its frontiers as far west as possible.

Mauldin Economics

This was the furthest Russia extended—and it ultimately broke the Soviet Union. Russia had seized the first tier of countries—the Baltics, Belarus, and Ukraine – and pushed westward seizing the second tier, as well as the eastern half of Germany.

The ideal position of Russia posed an existential threat to the rest of Europe. The Europeans and the US had two advantages. They had a broad encirclement of Russia and could close its access to the sea when they wished.

But more important, they created a maritime trading block that generated massive wealth compared to the Soviet alliance (dragged down as it was by landlocked Russia). The arms race that resulted was a minor strain on the West but created an insurmountable cost to Russia.

When oil prices fell in the 1980s, the Russians could not sustain the decline of revenue. This crippled the Soviet Union.

Now Russia has nothing to lose

Now Russia has nothing to lose

Mauldin Economics

Returning to the first map, the retreat of Russian forces back to the line separating the country from the European Peninsula was unprecedented. Since the 18th century, Russia controlled the first tier of the peninsula. After 1991, it lost control of both tiers. Russia’s border had not been that close to Moscow in a very long time.

The West absorbed the Baltics into NATO, bringing St. Petersburg within a hundred miles of a NATO country. There was nothing that the Russians could do about that. Instead, they concentrated on stabilizing the situation—from their point of view, this involved fighting Chechen insurgents on their side of the frontier, intervening in Georgia, sending troops to Armenia, and so on.

But as you can tell from these maps, the key country for Russia after 1991 was Ukraine. The Baltics were beyond reach for now, and Belarus had a pro-Russian government. But either way, Ukraine was the key, because the Ukrainian border went through Russia’s agricultural heartland, as well as large population centers and transportation networks.

This was one of the reasons the Germans in World War II pushed to, and beyond, the Ukrainian border to reach Russia.

With regard to the current battle over Ukraine, the Russians have to assume that the Euro-American interest in creating a pro-Western regime has a purpose beyond Ukraine. From the Russian point of view, not only have they lost a critical buffer zone, but Ukrainian forces hostile to Russia have moved toward the Russian border.

It should be noted that the area that the Russians defend most heavily is the area just west of the Russian border, buying as much space as they can.

The fact that this scenario leaves Russia in a precarious position means that the Russians are unlikely to leave the Ukrainian question where it is. Russia does not have the option of assuming that the West’s interest in the region comes from good intentions.

At the same time, the West cannot assume that Russia—if it reclaims Ukraine—will stop there. Therefore, we are in the classic case where two forces assume the worst about each other. But Russia occupies the weaker position, having lost the first tier of the European Peninsula. It is struggling to maintain the physical integrity of the Motherland.

Russia does not have the ability to project significant force because its naval force is bottled up and because you cannot support major forces from the air alone. Although it became involved in the Syrian conflict to demonstrate its military capabilities and gain leverage with the West, this operation is peripheral to Russia’s main interests. The primary issue is the western frontier and Ukraine. In the south, the focus is on the Caucasus.

It is clear that Russia’s economy, based as it is on energy exports, is in serious trouble given the plummeting price of oil in the past year and a half. But Russia has always been in serious economic trouble. Its economy was catastrophic prior to World War II, but it won the war anyway… at a cost that few other countries could bear.

Difficulties unite the Russians

Difficulties unite the Russians

Mauldin Economics

Thucydides distinguished between Athens and Sparta by pointing out that Athens was close to the sea and had an excellent port, Piraeus. Sparta, on the other hand, was not a maritime power. Athens was much wealthier than Sparta. A maritime power can engage in international trade in a way that a landlocked power cannot.

Therefore, the Athenian is wealthy, but in that wealth there are two defects. First, wealth creates luxury and luxury corrupts. Second, wider experience in the world creates moral ambiguity.

Sparta enjoyed far less wealth than Athens. It was not built through trade but through hard labor. And thus, it did not know the world, but instead had a simple and robust sense of right and wrong.

The struggle between strength from wealth and strength through effort has been a historical one. It can be seen in the distinction between the European Peninsula and Russia. Europe is worldly and derives great power from its wealth, but it is also prone to internecine infighting.

Russia, though provincial, is more united than divided and derives power from the strength that comes from overcoming difficulty. The country is in a geographically vulnerable position; its core is inherently landlocked, and the choke points that its ships would have to traverse to gain access to oceans could be easily cut off.

Therefore, Russia can’t be Athens. It must be Sparta, and that means it must be a land power and assume the cultural character of a Spartan nation. Russia must have tough if not sophisticated troops fighting ground wars. It must also be able to produce enough wealth to sustain its military as well as provide a reasonable standard of living for its people—but Russia will not be able to match Europe in this regard.

So it isn’t prosperity that binds the country together, but a shared idealized vision of and loyalty toward Mother Russia. And in this sense, there is a deep chasm between both Europe and the United States (which use prosperity as a justification for loyalty) and Russia (for whom loyalty derives from the power of the state and the inherent definition of being Russian).

This support for the Russian nation remains powerful, despite the existence of diverse ethnic groups throughout the country.

All of this gives the Russians an opportunity. However bad their economy is at the moment, the simplicity of their geographic position in all respects gives them capabilities that can surprise their opponents and perhaps even make the Russians more dangerous.

Written by vishap

Հուլիսի 23, 2017 at 20:36